Освещаются   некоторые из краеугольных этико-психологических категориальных, а также     онтологических оснований ответственной активности. В частности,     предпринимается попытка осмыслить ответственность как момент заботы. Благодаря разделению  человеческой жизни  на моральную и нравственную сферы,  ответственность предстает исключительно моральным  феноменом.

В последние 15 - 20 лет так называемая “ответственная проблематика” каким-то всплеском заполонила собой повестки целого ряда важнейших региональных и международных мероприятий. Причем, - не только ученых, но также политиков, практиков, буквально по всем ведущим направлениям современности, оттесняя многие традиционно решаемые темы. С особой силой заявили себя ответственные искания в сферах, где глобализовавшаяся производяще-техническая, хозяйственно-потребительская активность людей раньше и ощутимей, чем на иных поприщах, стала преломляться прямыми, однозначно пагубными последствиями в судьбах всего сущего на планете, включая (даже главным образом) самого человека. Нынешний мир так уже сложился, что любое вершащееся здесь событие, - неважно, что последнее может никак не касаться людей, - безоговорочно пронизано духом и материей человеческого присутствия. Точней, все происходящее беспрецедентным в истории образом ныне обрело свою зависимость от человека: его глобализовавшихся производяще-активных образа жизни, воли, политической и экономической практики, безбытийных ценностных устремлений, потребностей, способностей, открытости окружению. Поистине, сполна осуществив заветную мечту Прометея, став “как боги”, человек на скрещении второго и третьего тысячелетий буквально переступил порог “царства необходимости”, дабы обустраивать жизнь по меркам свободы  и самодеятельности (в отношении современного человека вернее сказать “самостоятельности”). Данный факт - что судьбы планеты, участь жизни и самих людей, и мира вообще в нынешних условиях обрели прямую сопряженность с тем, как поведет себя человек, как он будет решать свою собственную и не собственную (чужую уже не скажешь) перспективы на существование, как распорядится заполученными "богоравной" властью и свободой, - приобрел для современного сознания достоинство непосредственной очевидности.

Но где есть свобода, самодеятельность, там - и ответственность. Коль скородело, чего бы оно ни касалось, зависит от человека, - за состояние природы, за будущее планеты, за страдания и заботы ближнего и далекого соседа, -  за все то, как и что есть, надо спрашивать с человека же. И люди, хотят того или нет (если погибель, - а именно это в обозреваемой перспективе ждет, иди дела по уже заведенной логике, о чем авторитетно заявляют многие видные специалисты, - нежеланна), вынуждены (лучше сказать должны) держать ответ.

 Дело, конечно, не только в том, что надо спрашивать (почему вменяется ответ). Но в том также, - и это более важно, - что человек сам обнаруживает готовность и решимость вершить свою со-присутствующую активность ответственно.

А что это значит? Любому человеку ли свойственна ответственная способность? Как и почему она формируется? Каковы слагаемые ответственности? О какой ответственности нужно вести речь сегодня? Почему она с беспрецедентной силой захватила умы и дела именно современности? Наконец, перед кем и как человек ответствует? За что и для чего?. Остановимся предельно кратко на этих сакраментальных вопросах. Причем, коснемся лишь некоторых очевидных моментов ответственности вообще. Да и этот разговор по необходимости будет заужен. В частности, социально-этическими (социально-психологическими) мерками. Хотя последние и схватывают искомый предмет по его подлинности (правда, будучи достаточно полно развернуты, чего, увы, не скажешь о реализуемых нами усилиях), тем не менее, сами по себе они тоже еще не могут исчерпать конкретики ответственной проблематики. Даже в том разрезе, - где речь идет не столько о функциях и адресате ответственности (так обычно о ней говорят в имеющихся публикациях), сколько о «чтойности» ее: как устроена, какова по содержанию, мере… Именно данные аспекты более всего насыщены социально-этической «материей».

Категориальные основания ответственности

Начнем с констатации. Способность ответствования приходит, коль скоро
люди дорастают до активности под знаком должного, долга. А вместе с этим, - сознательности. В имеющейся литературе, после И. Канта существо этической категории "долг", в том числе дистанция между обязательным существованием и существованием в долге, прослежена достаточно хорошо. Однако, что касается сознательности, мы считаем, далеко не все однозначно, несмотря на много сказанное. В частности, - при обосновании возможности человеческой жизни на "разумных" (в конечном счете, понятия разума как ratioи сознательности мыслятся тут совпадающими, если не прямо синонимичными) основаниях в какой-либо из моделей "просвещенного" общества.

Обойдясь относительно сознательности (причем, применительно к ответственности) буквально парой фраз, можно было бы сказать следующее. Сознательность есть такое понимание человеком действительности и своего места (призванности) в ней, когда он, глубоко разбираясь в наличной ситуации, жизни, трезво, критически-рефлективно относится к вершащемуся, сам судит и ценит события. Сознательный человек, тем самым,  имеет собственную точку зрения, способен на нестандартный подход, доходящий до противостояния наличному. В том числе - господствующему.

Отсюда ясно: сознательность выступает атрибутом человека самоотчетного, автономного. Причем, не только и не столько самостоятельного в своей активности, сколько "самодеятельного" (К. Маркс). Во  всяком случае, это касается событийного человеческого бытия.

Доросший до сознательности человек, умея находить собственные нестандартные решения, выходы из ситуации, чувствует "боли" и нужды со-присутствующего, жизни, видит пробивающиеся тут “ростки” нового, усматривает открывающиеся возможности добра и опасности. Он (по крайней мере, в качестве самодеятельного) способен не только должным образом воздать. Но также откликается, открыт другому и проникновенен ему со-бытийно.

Разумеется, как таковой человек уже свободен над собственной “волей к власти” (Ф. Ницше). Он полон решимости и готовности беречь, хранить, преумножать сущее, создавать ему просторы роста и самораскрытия, быть вовремя и к месту для помощи, удовлетворения нужды.

Такимобразом он знает и умеет совершить то, что без него не сделает никто. Он не ждет, когда его окликнут, позовут, «толкнут»: сам идет, идет оказать проникновенно-внимательную, добровольную, любовную заботу.

Так озабоченная сознательная активность его, вместе с тем, в высшей степени разумна, точнее, раз-умна (в смысле умения творить и нести в действительность разы: реалии высшего единения “небесного и земного”, “божественного и человеческого”, истины и бытия).

Конечно же, сознательность, как почти все в мире, - “дитя своего времени”. Она, к тому же, разнообразится особенностями мировоззрения, ценностных устремлений, лежащих в ее фундаменте. В этом смысле вряд ли можно полагать, что, например, способность человека быть самодеятельным (по крайней мере, в охарактеризованном плане) сопряжена с любой разновидностью сознательности. “привилегия” эта (как показано нами в другом месте, см.: Алиев, 1998) достояние сознательности лишь событийного человеческого бытия 

Сказанное характеризует сознательность в качестве начала добротворческого, светлого, возвышающего человеческое. Между тем, можно вести речь также о сознательности негативного (злокозненного, деструктивного) свойства. Она особенно распространена при господстве безбытийных порядков отчужденного человеческого существования.

У дособытийных представительств сознательности (по крайней мере, в безбытийном человеческом бытии) место самодеятельной активности замещает “самостоятельность” (самонадеянность). Именно потому формы самостоятельно-сознательного обхождения человека с окружением (да и самим собой) выливаются в присвоение, субъективный (индивидуалистско-эгоистического, частно-собственнического порядка), вещно-насильственный произвол¹. Сам последний в свою очередь является изнанкой тотальной мобилизованности людей (отчужденных при этом от своей бытийности) обеспечивающей только себя самое технико-производственной активностью из надчеловеческой сферы жизни. Неуемный отчужденно-присваивающий произвол людей, опричиненный из надчеловеческой сферы мира, вырождается рано или поздно (а на заключительных стадиях безбытийного человеческого бытия - непременно) навязыванием действительности вещно-потребительских, противоестественных, разрушительных устремлений. Вообще, условия безбытийного человеческого бытия порождают всевозможнейшие формы превращенной сознательности и, соответственно, самосознания, сознания в целом. Это открывает свету такой же калейдоскоп превращенных ответственностей.

Самодеятельная сознательность не позволит себе обходиться с действительностью вещно-технически, частно-потребительски. Самодеятельный человек, не будучи одержим частнособственническими побудительными силами, уже не самонадеян (своемерно безбытиен, подобно самостоятельному), а событиен: живет со-вместно с бытием, осваивая, внемля зовам и раз-мерам бытия, строя на этой основе свою проникновенно-участливую заботу. Как таковая последняя ничего не значит без ответственного, причем всеобъемлюще развитого, начала.

Как уже очевидно, человек, доросший до сознательности, живя раз-умно, сопринадлежа своему окружению, утверждается миром ответственно. Сознательность прямо и непосредственно предполагает начало ответственное. Да так, что сознательный человек просто не может не быть ответственным. Ясно также: характер сознательности во многом обусловливает особенность ответственности. Если, с другой стороны, человек избегает ответственности, если не отвечает по тем либо иным причинам, - значит, он также еще не сознателен. Следует при этом принять во внимание, что ответственность – категория прежде всего духовно-практическая.

Конечно, сознательность может предполагать и такой род ответственности, который выступает тем, что называется “избеганием ответственности” (умышленной безответственностью). И даже – означенной выше деструктивной злокозненностью. Это, правда, не снимает с последней признака ответственности...

Самое главное, чем характеризуется сознательность в связи с ответственностью (причем, независимо от своего качества), это то, что человек здесь не пассивно (отрицательно) отвечает (вплоть до стирания граней с обязанностью), но отвечает активно. Иначе говоря, озабоченно. Сознательность, по большому счету, перерастает в заботу.Но только в событийном человеческом ­бытиисознательная активность утверждается самодеятельной (со­участвующей, проникновенно-внимательной) осваивающей заботой.

Несложно показать, что самодеятельно-сознательный человек (кстати, складывающийся в известных мерах на фоне современности) не уместим своим существованием мерами лишь настоящего, или же экстраполированного в настоящее и даже будущее прошлого. Он расположен трехмодусной временной структурой, где доминирование принадлежит реальному (т.е. иллюзорному, – что имеет место сплошь да рядом в производящем существовании)  будущему. Именно потому собственное (и окружения) настоящее с прошлым открыто ему под знаком данного будущего. Причем, - мало чем сходного с налично-сущим, выступающим чем-то «иррациональным», интенцией.

Собственно, основной смысл сознательного, как и должного, поведения сполна охвачен тем, что называется моральностью. Можно потому еще общее сказать: ответ держит лишь моральный человек (о сознательности это нельзя утверждать, ибо в известном смысле сознательность особого рода свойственна и человеку нравственному), тогда как нравственный - безоговорочно “опутан” обязанностями, виной (Алиев, 1995).

Понятно, что категории сознательного и должного еще не дают сполна ответственной активности, равно как не исчерпывают существа моральности. Сами они мало что значат без третьего неотъемлемого атрибута моральности, свободы. Речь идет именно о моральной свободе, ибо последняя присуща также нравственному человеку. Исполнение обязанностей (в нравственной активности) тоже нуждается в особом роде свободы (см.: Алиев, 1995).

Где нет высокой (моральной) сознательности, долга, а также сопряженной с ними свободы, - предполагающей возможность самостоятельного (самодеятельного) выбора, автономность, потому жизнь, пронизанная риском и страхом, - там нет ни моральности (как интегрального момента названных и иных проявлений поступающей активности человека), ни ответственности.

Но, в свою очередь, без ответственного существования равно не возможна ни моральная свобода, ни жизнь под знаком долга, ни автономность, ни, в конечном счете, личность² вообще - моральность как таковая. Вместе с ответственностью названные и другие моменты морального существования суть, как нетрудно понять, "звенья единой цепи", когда последняя без какого-либо слагаемого своего просто распадается.

Таким образом, что бы ни говорить об ответственности, - она с самого начала моральная категория. Мораль же далеко не есть то, что часто с ней бездумно смешивают, отождествляют, нравственность. Ответственность не укладывается в нравственные мерки. Вместе с тем, не сводима она к ходячим на уровне повседневной и гражданско-правовой практики частно-собственнических (особенно производящих) обществ образам, фигурирующим, например, как “уголовная”, “деликтная”, “субсидиарная”, “долевая”, “административная” ответственности.

Как явствует из сказанного, ответственность - весьма сложный и не легко доступный пониманию феномен. Приступая к его осмыслению, всегда следует точно и строго давать отчет: о какого рода человеке, человеке какой моральности, какой эпохи и культуры, как заброшенного в мир и т.д. идет разговор. Коль скоро же об ответственности, равно иных сопряженных с ней жизнепроявлениях, говорят вообще, в отвлечении от означенных конкретизаций, - подобные речения, помимо абстрактных и бедных сентенций, вряд ли что могут нести. Тем не менее, данные абстрактные суждения, знания нередко тоже полезны. Во всяком случае, постижение вещей начинается, как известно, именно с такого рода “бедностей”. На последние всегда опирается, от них отталкивается исследование и осмысление вещей уже конкретных, особенных. Будем считать, стало быть, что заручились сделанной оговоркой правомерностью касаться ответственности, ограничившись лишь абстрактным подходом. К тому же, в дополнение к сказанному, - как некоторым начальным заделом по, так сказать, “расчистке грунта”, где уже можно было бы строить основательно-действительное и понятийное развертывание ответственности. Но строить тоже основательно, в специально-конкретном исследовании, а не, так сказать, «кавалерийским наскоком».

Онтологические основания ответственности

В структуре поступающей активности (такой характер носит практика, по крайней мере явленная ответственностью) ответственность возникает и налична прежде всего постольку, поскольку, как указывалось выше, человек, - будь то отдельно взятое лицо, коллектив, общество в целом, мир человека, - всегда существует со-присутствуя. Иначе говоря, со-вместно, общественно, в мире, человеческим бытием. Со-вместно он живет с другим: человеком, миром, природой, бытием, в конце концов, - с самим собой, как другим. Существуя совместно (вынесем, насколько это допустимо, “за скобки” заброшенность, не теряя при сем из виду задаваемую ею всегда конкретную “канву” бытия людей), человек постоянно является участником (“актером”) всевозможных отношений. Живя, он не может не воссоздавать и поддерживать последние. Хочет того или нет, именно в данных отношениях человек ориентирован, способен, значим, достоин и удостоверяется. Иначе говоря, есть как человек. В том числе - по части того, что от него можно ожидать, на что рассчитывать, какими возможностями располагает, какую “нишу” ему присвоить и т.п. “в глазах” остальных: людей, общества, мира, бытия. Следовательно, - самого себя.

Будучи активным соучастником совместной жизни, человек не только односторонне живится “дарами” окружения, не только ожидает, располагает, пользует, но также необходимо относится (не просто отнесен), воздает, служит Другому. Да так, что надеется, уповает на благоносное воздаяние, признание, уважение (прежде всего в смысле участливого внимания), откровение с Другой стороны.

Так примерно он ищет удовлетворение своим запросам, потребностям, возможностям и т.д. Так служит, дает жизнь Другому, ответствуя его исканиям-зовам. Так, короче, оказывается связан с Другим бесконечными узами притязаний, полномочий, ожиданий, жизненных влечений  и т.п., коим в нем же противостоят обязанности, повинности, служения, воздаяния, энергия. Повторимся, человек живет не просто (пассивно, безучастно, самодовлеюще и т.п.), а активно: утверждаясь материей, живительными мерами, формами и энергией Другого, Сам отдавая все это, служа последнему. Полнота его такого активного единенного существования прямо обязана тому, как и сколькими, так сказать, "партнерами", соответственно, формами, сферами со-присутствия он повязан: образован, реализуется, призван.

Должно быть ясно: совместное (природное, общественное, мирное, бытийное) человеческое существование выступает не как какая-то потенция, имеющая место в принципе, что, тем самым, можно было бы в качестве некоей "константы", не считаясь с ней, приписать любому человеческому существу. Равно, быть может в еще большей степени, - всякому “камню”... В том-то и речь: совместность данная действительная, причем, всегда конкретная. Она так либо иначе осознаваема и свободно, предметно-практически выражается человеком. Больше того. Совместность в строгом смысле возможна лишь там и постольку, где реализуется момент понимания, заботы. Пусть даже все это имеет место в превратной, или какой-то другой неочевидной форме. Отсюда совершенно не правомерно поверхностно ограничивать самое «совместность» простыми, скажем так, “геометрическими” (Б. Спиноза), количественно-формальными или витальными измерениями. Невыразимо ее понимание, в частности, касательно общества просветительско-либералистскими истолкованиями через категории “общее” (“общность”, “сообщество”) и “публичность”.

Со-присутствие, со-вместное бытие, - равно свобода и ответственность, наконец, - не просто результаты человеческого произвола (тем более, эгоистического, технико-производственного), хотя это тоже имеет место в известных условиях. Они, главным образом и прежде всего, суть моменты  заброшенности человека бытием (если угодно, материей, в том числе общественной, временем). Сама заброшенность, в свою очередь, не может быть исчерпана, как обычно это делается, измерениями свободы. Напротив, она в качестве необходимости обусловливает (отмеривает, насыщает смыслами, в конечном счете) свободу. В том числе свободу экзистенциальную. Здесь надо добавить, что общественная жизнь человека, как и его внутренняя жизнь, не есть что-то принципиально инородное нежели бытие (натура, материя), хоть в иные поры существования людей такое понимание навязывается до неотвратимости.

Человек, стало быть, заброшен (в частности, объективно и необходимо обусловлен) также общественно (общественным бытием, кстати, весьма подвижным и переменчивым феноменом), изнутри себя самого.

Данное обстоятельство, к сказанному выше, играет свою роль в присущности ответственному началу признака рациональной неизъяснимости вплоть до превращенных форм его представительства. Среди прочего, именно в силу иррационального момента ответственности, на известную категорию людей она “наваливается” чем-то “страшным”, невыносимым; от нее потому буквально бегут.

Становится, стало быть, понятно, почему во многом поприще ответственности далеко не однозначно задано, подвластно воле и известно своему субъекту. Тут, помимо сказанного, непременно имеются сферы, относительно которых человек одержим сомнением. В частности, касательно собственной ответственной «правомочности», дееспособности. Для личности всегда составляет проблему: насколько велики пределы ее ответственной “компетенции”, где они “обрываются”³, как сочетаются призвание, необходимость и долг здесь. Тем более сказанное имеет силу, если от внешних мерок ответственности перейти к данностям качественным, смысловым.

Так как Личность прежде всего и главным образом заботят сомнения уместности, правомочности, нужности (затребованности) предпринимаемых ответственных деяний, “отповедей”, -  сколь бы ни была она развита, сколь бы ни была самосознательна, какими бы условиями ни располагала, ее непременно отягощает груз сомнения. Точнее, - тревоги, страха, риска за весомую ответственность.

Все это, повторимся, очевидно (как, впрочем, касательно свободы в целом), приняв во внимание означенную материальную заброшенность человека в мир. Куда больше осложняется дело, коль скоро к материальной заброшенности (например, при безбытийности), прибавляется заброшенность экзистенциальная (присущая человеку не любой эпохи).

В существовании такого человеческого бытия соотношение свободы и необходимости, материального и духовного приобретает буквально филигранную тонкость, с вытекающими отсюда возможностями-следствиями. Причем, - далеко не только благоприятного достоинства, на что выше указывалось. Между тем, современная действительность и в еще большей степени дальнейшая жизнь людей на Земле зовут к ответственности, способной совладать с этой “филигранностью”. К тому же, во всех сферах существования. Альтернативы, которая бы носила подлинно жизнеутверждающий характер, тут просто нет.

Заметим в дополнение. Личностное начало в человеке (не зависимо от его типа) отнюдь не “гарантирует” истинное сознание, праведность и верность вершимых деяний. Жизнь сплошь да рядом явлена отчуждением личности, превращенным сознанием и т.п. Особенно массово отчуждение свойственно условиям безбытийного человеческого бытия и, вообще, цивилизационным (от понятия «цивилизация» в смыслах, которые усматривают О. Шпенглер, А. Тоинби идр.) стадиям любого общества в протекшей истории. Кроме того, понятие личности во многом отдает коннотациями Нововременной метафизики. Потому, быть может, будет правильно, говоря о событийной истории, строящейся на произведенческом способе существования, от данного понятия отказаться...

Грани ответственности

Однако вернемся к ответственности. И сразу заметим: сам факт активного соприсутствия человека Другому и даже призванности его “к ответу” не дает еще автоматически безоговорочно ответственного поведения. По крайней мере, не исчерпывает последнее.

Ответственность налична не в каждой ситуации человеческого соприсутствия, не зависимо от того, идет ли речь об обществе, мире, бытии, даже самом “актере” со-присутствия. Отнюдь не любая активность, какими бы масштабами ни проявлялась, дозревает до ответственной способности, по крайней мере в данностях, о коих у нас речь. Верно, что ответственность есть всегда активность (причем, как ниже показано, действенная, духовно-практическая). Но она - активность особого рода, к тому же, состоящая из ряда формообразований. Люди слишком часто активничают и ломают “много дров”, не неся при этом никакой ответственности. Разве можно, например, искать ответственное начало у человека, по-детски невменяемого, привыкшего жить под безоговорочной опекой-покровом реальности, с которой (как, скажем, “матерью”) он себя принадлежно идентифицирует? Разве нельзя, с другой стороны, найти в жизни любого человека нечто такое, где он пребывает в подобном отношении?..

Принципиально не способна, как было сказано, на ответственное отношение активность нравственных людей, кем бы они ни были, какой бы тип истории и культуры ни представляли. Человек, существующий исключительно под знаком необходимости, безоговорочного довления обстоятельств, - не отвечает. Он, скорей, человек обязанности, следовательно, человек вины. Вина, как и обязанность, - существеннейшая черта нравственности. К моральному, свободному, ответственному человеку она приложима лишь постольку поскольку, со многими оговорками, которых мы касаться не будем. Отвечать, по большому счету, - значит, вести себя, поступать противоположно исполнению обязанности (всегда “виноватой”). Важно, говоря все это, не упускать, что ответственность и обязанность (особенно в части вины) имеют между собой много общего (как, впрочем, мораль и нравственность, обязанность и долг). Есть смысл даже взаимополагать одно и второе в качестве, как бы сказали логики, “своего другого”...

Если бы взаимоотношения человека с Другим в со-вместном бытии полностью укладывались в принципы так называемой “паритетности” (к чему обычно клонит либерализм и функционализм, имея перед глазами гражданско-правовое общество, коим живет), никакой ответственности в строгом смысле, за исключением вышеуказанных категорий буржуазно-правовой фиксации, тут, конечно, не нужно. Однако, социальную жизнь не допустимо упрощать до гражданско-правового публичного общества (устроенного, к тому же, во имя потребительства). И, слава Богу, подлинной ответственности в ней можно-таки найти надлежащее место. Даже – независимо от состояния общества, степени господства здесь отчуждения и оторванности человека от бытия. Тем более это верно, говоря об иных формах человеческой со-вместности.

Рано или поздно на со-вместно-со-участной основе вызревает сознательное самоосуществление человека в мире. Тогда он не только проникается своей заброшенной слиянной сопринадлежностью окружению, где ему отведена отнюдь не участь “потребителя-иждивенца” Другого, как часто представляется, Но в первую голову миссия такого со-участника, который способен отвечать.

Говоря предельно сжато, эта способность вырастает из формирующегося понимания, что, лишь благодаря живительной энергии, силам Другого, - человека, общества, мира, бытия, - человек есть как есть. Есть, в частности, всемерно полонящимся новыми и новыми мерами свободной реализации. Больше: силами Другого он восполняется такой творчески-созидательной действенной мощью (нынче во многом, особенно в плане техники, перевершивающей могущество богов), что способен необратимо влиять на окружение (равно себя самого), вносить произвольные коррективы, изменения. Причем, - существенные, судьбоносные, даже до смертельности опасные. Другое выпестовывает тем самым человека до осознанной реализации в качестве со-участника, влиятельного субъекта жизни, истории, - как малой, так и Большой, как собственной, так и Другого.  Вместе с тем, становится очевидным, что  без другого, не неся Другое в себе, вне служения Другому как самому себе, - человек просто ничего не значит, невозможен в принципе. На этой основе  пробуждается воля отказа от безоглядного, бездумного, невменяемо-потребительского жизнепрепровождения. Пробуждается осознанная потребность, стремление встречного со-участного внимания, активной благо-дарной, поддерживающей и, что важно, добровольной самоотдачи. Иначе говоря, человек разворачивается в заботе о Другом. О другом - как другом-в-себе и себя в другом, о другом - как о самом себе. Пробуждающаяся тем самым ответственность в отношении предмета заботы, ближайшим образом выступает как ответственность перед другим, за другого, другому: за чинимые дела, за пускаемые в жизнь предметы, за состояние, участь и нужды Другого, за собственную готовность и умение ответствовать. В том числе – и отклик: помощь, утверждение, служение Другому. Ибо, что вообще значит человек без Другого, вне совместности с ним? Что он, вообще, значит, не умея и не нуждаясь в ответствовании, в  таком поддержании своей совместности?.. Быть со-участником Другому в подлинном смысле, не доросшему до ответственной самореализации человеку, просто не дано.

Важно, утверждая все это, сознавать, что Другой - это не какая-то абстракция, а всегда конкретный другой. Невозможно реально существовать в совместности с голой абстракцией. Верно, правда, и то, что вне данной “абстракции” этот Другой тоже утрачивает свою значимость, смысл.

Хотя ответственность, как указывалось,  не сводима к держанию человеком ответа по принуждению, обязанности, необходимости, под давлением внешних обстоятельств, по “принципу взаимообмена” и т.п., тем не менее, это тоже не исключается. Например, в форме, назовем ее так, «консеквенциальнойответственности». Вполне правомерно допустить, что ответственное сознание приходит к человеку по началу в данной форме. Характерной особенностью консеквенциальной ответственности является то, что тут  главенствующее начало принадлежит такому моменту (точнее, явлению ответственности), как «ответственность перед». Как таковая ответственность есть не просто акт свободного самоизъявления человека, но также нечто такое, что затребовано Другим. Вообще же, момент “ответственности перед...” имеет место также в любой более развитой, нежели консеквенциальная, ответственности…

Если нет нужды в ответе, если отпадает необходимость воздать должное, если ответ не затребован, если наличные условия и ситуация (в том числе внутри того, от кого ожидается ответственное поведение) не “доросли” до потребности и решимости ответственной жизнедеятельности, - последняя просто утрачивает смысл. До ответственности (в том числе консеквенциальной) человеку надо “дорасти”, встав на собственные (самостоятельные, а лучше самодеятельные) “ноги”. 1) Коль скоро поступающая сознательная активность дозрела до мощи (способностей, притязаний, силы) вносить в действительность коррективы, тем более, если эти зрелость и готовность явлены не столько материально-технически, сколько духовно-практически, в качестве раз-умного совладания человеком со своей мощью и свободой, предполагающего существование по долгу, к тому же, самодеятельному; 2) коль скоро мощная раз-умная корректирующая активность людей затребована (точнее, призвана) жизнью, ситуацией, и для воплощения ее наличны условия; 3) коль скоро эта “мощь” уже воплощается, будучи заведомо не предусмотренной конкретными возможными самообнаружениями (в частности, результатами) жизнью со-принадлежногоокружения, будучи запредельна способностям последнего совладать с ней (означенной мощью), тем самым она чревата неожиданными переменами, включая пагубные, как бывает обычно (в добавок, далеко не предсказуемо преломляющиеся на самом субъекте привнесений);  человек стоит перед лицом необходимости (обязывающей и взывающей к ответу) позаботиться о “нейтрализации” (“искуплении”) вносимых перемен.

Так что ответственность с самого начала не есть что-то никак не связанное с необходимостью. Правда, верно и то, что необходимость эта не столько обязывающей природы, сколько взывающей к долгу. А он, как известно, малосмыслен (если не вообще лишен смысла) без моральной свободы, сознательности, поднимающейся до раз-умности. Значит, ответственность, по крайней мере, в развитых своих данностях,  не так коренится во-вне, как вызревает изнутри человека: потребностью, духовной нуждой, результатом свободного выбора, проникновенно-внимательной волей к по-мощи, самоотдаче ради сохранения, самораскрытия Другого, ради жизнеутверждающего единения с ним. Ответственность сквозит также неизъяснимо присутствующим во всем этом молчаливым зовом бытия. Стало быть, и в данном случае  “необходимость” ответственности - не столько естественной (причинно-следственной) природы, сколько выражение и результат любовно-заботливой (сверхъестественно-естественной) зрелости человека.

Ответственность изначально (уже даже в качестве консеквенциальной) есть, таким образом, особая форма воздаяния-отклика дорастающего до нее человека ожиданиям, притязаниям, нуждам «партнера» (будь то другой человек, общество, природа, или Бог). Здесь (не важно при этом, за что предстоит держать ответ) отдается, исполняется не просто что необходимо и, как правило, возведено в ранг закона (это наблюдается в обязанности), но то, что отдающему надлежит: к чему последний призван не жестко принужденно, что он может и хочет дать в добро-вольном поступлении.

Отдающийуже сознает свою свободу. Причем, не в смысле качества исполняемой нормы-обязанности, а в смысле рефлексии над ней, отстранения от нее, вплоть до неисполнения, собственного нормотворчества. Формируется отношение к требующемуся, нужде Другого не столько как к непреложно и именно так нужному как требуется, сколько как к должному. Проникаясь духом долга, человек рано или поздно устанавливает: его инициативное самоотдающее ответное творчество (перерастающее постепенно в заботу) приносит куда большие и значимые “плоды” ему самому и “партнеру”. Короче, не отказываясь от воздаяния, откликаясь на зовы Другого, он научается сам устанавливать меру и форму “повинного”, отклика, вплоть до отказа от последнего. Отвечать в этом смысле значит, что  держащий ответ исполняет свой долг, утверждает правду. Вместе с тем, оправдывает собственное свободное решение и выбор, сознательный произвол касательно меры и формы воздаваемого.

Разумеется, “произвол” этот ни в коем случае не очерчен рамками сугубо производственно-технического существования (кстати, ограниченного узкими историческими рамками (Аліев, 1999), что бы они из себя ни представляли и как бы ни преломлялись в сознании. Он носит конкретно-исторический (в этом смысле также раз-умный) характер.

Важно, что держание ответа, оправдание не ограничивается лишь самооправданием. К тому же, - на почве исключительно интеллекта: объяснением и доказательством своей правоты в смысле классической истинности (пассивного, созерцательного знания). Нельзя не добавить к сказанному о сознательности как предпосылке ответственного поступления, что она настолько уже развита, во всяком случае, в отношении ответственности, что подключает к своей интеллектуальной самореализации также сферу волевую, предметно-активную. Отсюда, действительно ответственной ситуацией интеллектуальный “ответ” непрем